МАДАМ БЕРЕТ В ЛЮБОВНИКИ «МИНЬОНА» СВОЕГО СУПРУГА



Друзья наших друзей — наши друзья.

Народная мудрость


Людовик XIV настолько любил Луизу, что окружил свои отношения с ней, говоря словами аббата де Шуази, «непроницаемой тайной». Они встречались ночью в парке Фонтенбло или же в комнате графа де Сент-Эньяна, но на людях король не позволял себе ни одного жеста, который мог бы раскрыть «секрет его сердцам.

Их связь обнаружилась благодаря случаю. Однажды вечером придворные прогуливались по парку, как вдруг хлынул сильнейший ливень. Спасаясь от грозы, все укрылись под деревьями. «Влюбленные же отстали, — говорит Понседе ла Грав, — Лавальер из-за своей хромоты, а Людовик — по той простой причине, что никто не ходит быстрее своей любимой».

На глазах у двора король под хлещущим дождем повел фаворитку во дворец, обнажив голову, чтобы укрыть ее своей шляпой.

Естественно, такая галантная манера обхождения с юной фрейлиной вызвала поток сатирических куплетов и эпиграмм, написанных злоязычными поэтами.

Через некоторое время ревность вновь заставила Людовика XIV забыть о своей сдержанности.

Один молодой придворный по имени Ломени де Бриенн имел неосторожность немножко поухаживать за Луизой де Лавальер. Встретив ее как-то вечером в покоях Мадам, он предложил ей позировать художнику Лефевру в виде Магдалины. Посреди разговора в комнату вошел король.

— Что вы здесь делаете, мадемуазель?

Луиза, покраснев, рассказала о предложении Бриенна.

— Не правда ли, это удачная мысль? — спросил тот. Король ответил с неудовольствием, которого не сумел скрыть:

— Нет. Ее надо изобразить в виде Дианы. Она слишком молода, чтобы позировать в роли кающейся грешницы.

Затем он повернулся и вышел.

Бриенн провел бессонную ночь. На следующий день он в сильном смущении предстал перед королем, который впустил его в свой кабинет. Между ними произошла совершенно невероятная беседа. Вот как излагает ее сам Бриенн:

«Король повернулся ко мне:

— Вы любите ее, Бриенн?

— Кого, сир? Мадемуазель де Лавальер?

Король ответил:

— Да, я хочу говорить именно о ней.

Тогда я воспрянул духом и произнес очень твердо, полностью владея собой:

— Нет, сир, еще нет, хотя должен признать, что она мне очень нравится, и если бы я не был женат, то предложил бы ей руку и сердце.

— Значит, вы ее любите! К чему лгать? — сказал король резко и не удержавшись от вздоха.

Я возразил почтительнейшим образом:

— Сир, я никогда не лгал Вашему величеству. Я мог бы полюбить ее, но пока не люблю, она мне по душе, но не настолько, чтобы я назвал себя влюбленным.

— Достаточно, я вам верю.

— Сир, — сказал я, — коль скоро Ваше величество оказывает мне такую честь, могу ли я говорить со всей откровенностью?

— Говорите, я вам разрешаю.

— Ах, сир, — отвечал я с тяжелым вздохом, — вам она нравится больше, чем мне, и вы ее любите.

— Оставим это, — промолвил король, — люблю я ее или не люблю, не важно, только бросьте затею с портретом, и вы доставите мне большое удовольствие.

— Ах, возлюбленный государь, — произнес я, обнимая его бедро, — ради вас я готов и на большую жертву: я никогда больше не заговорю с ней, и я в отчаянии от того, что произошло. Простите мою невольную оплошность и забудьте о моем неосторожном поступке.

— Обещаю, — сказал король с улыбкой, — однако и вы держите слово, а об этом никому не рассказывайте.

— Избави Бог! У Вашего величества нет более преданного и почтительного слуги, чем я.

При этих словах я не смог сдержать слез, потому что у меня в мозгах и в глазах много сырости. Король же, заметив это, сказал:

— Вы с ума сошли, зачем плакать?.. Любовь тебя выдала, бедный мой Бриенн: признайся же мне в своей вине.

— Мне не в чем признаваться, — ответил я, — я плачу из любви к вам, а она здесь совершенно ни при чем.

— Пусть будет так. Не будем больше об этом говорить, я и без того сказал тебе слишком много.

— Ваше величество слишком добры ко мне, однако я надеюсь, что никогда больше не совершу подобной ошибки.

Король благосклонно дал мне время оправиться и велел выйти через ту дверь, которая вела в комнату гвардейцев, приставленных к его супруге».

Но Бриенн не сдержал слова, и вскоре весь двор узнал, что король влюбился до полной утраты чувства юмора. Легко представить, какими насмешками сопровождалось это открытие.

* * *

Мадам, которой приходилось терпеть при себе Луизу де Лавальер с трудом сдерживала раздражение. Чтобы утешиться, она решила обзавестись новым любовником и выбрала самого красивого юношу среди придворных — Армана де Грамона, графа де Гиша.

Это был насквозь испорченный молодой человек, в котором изящество и элегантность облика сочетались с крайней грубостью, как, впрочем, довольно часто бывает.

Вот образчик одной из его шуток в изложении очевидца; «Однажды граф, наблюдая за игрой у королевы, за столом которой сидели принцессы и герцогини, заметил, что рука одной из дам юркнула в то место, которое не совсем уместно называть, он же прикрывал его своей шляпой. Когда дама повернулась к соседке, oн коварно убрал шляпу; все присутствующие, рассмеявшись, стали шушукаться, а несчастная буквально сгорела со стыда. Он каждый день устраивал дамам подобные мелкие гадости, однако те все равно бегали за ним».

Впрочем, надо признать, что и сами дамы вели себя в обществе далеко не лучшим образом.

* * *

Когда Мадам начала проявлять интерес к Гишу, молодой красавец уже имел интимную связь: он был любовником Месье…

В самом деле, Филиппа Орлеанского окружала целая группа миньонов: любимым их развлечением было переодеться в женские платья и развлекаться с друзьями, еще не вступившими на ту же дорожку.

Гиш выделялся своей развращенностью даже среди НИУ, а потому был любимцем принца, с которым обращался, как с ровней, и позволял себе абсолютно все. Однажды во время бала-маскарада, рассказывает мадемуазель де Монпансье, «граф, делая вид, что не узнает нас, начал сильно теребить Месье и даже, ударил его ногой под зад. Подобная фамильярность показалась мне вызывающей».

В этом Старшая мадемуазель была совершенно права.

Впрочем, Гиш проявлял интерес и к дамам: злые языки говорили, что «он зажигает свечку, с обоих, концов…»

Генриетта без труда овладела сердцем этого двусмысленного донжуана и допустила его в свою постель. Узнав об этом, Месье был неприятно поражен. Мало того, что миньон изменил ему с женщиной, так эта женщина была в довершение всего его собственной женой. Он кричал, топал ногами, а затем велел призвать к себе Гиша и устроил ужасную сцену с воплями и обмороками. Наконец, он объявил, что прерывает все отношения с прежним любимцем, и удалился в спальню, дабы привести в порядок прическу и заменить серьги…

О новой связи Мадам вскоре стало известно, и по всему Парижу разошлись язвительные куплеты в форме диалога между Генриеттой Английской и Анной Австрийской, где королева-мать в ответ на похвальбу невестки говорила, что «Мазарини, хоть и скряга, но как любовник был не чета Гишу».

Впрочем, при дворе уже назревал новый скандал…

* * *

Осенью 1661 года, когда все только и занимались связью Людовика XIV с мадемуазель де Лавальер, королева безмятежно готовилась стать матерью.

Ослепленная любовью, она единственная не подозревала о том, что происходит, и с полным спокойствием взирала на фаворитку, которая от смущения не смела поднять глаз. «При виде королевы она бледнела и дрожала», — говорит мадам де Мотвиль. В самом деле, робкая и набожная Луиза испытывала несказанные муки, ясно сознавая, что с ложа короля, дарующего мгновения счастья, трудно шагнуть на дорогу, ведущую к райскому блаженству. Поэтому она страдала.

Несколько раз она делала попытку отказаться от свидания, ссылаясь на недомогание, из-за которого не может прийти. Но король находил тысячи способов увидеться с ней. Однажды она вызвалась сопровождать Генриетту в Сен-Клу, где надеялась укрыться от него. Он тут же вскочил на лошадь и под предлогом того, что хочет осмотреть строительные работы, за один день посетил Веисенскпй замок, Тюильри и Версаль. В шесть часов вечера он был в Сен-Клу. — Я приехал поужинать с вами, — сказал он брату. После десерта король поднялся в спальню Луизы. Он проскакал тридцать семь лье только для того, чтобы провести ночь с Луизой, — поступок совершенно невероятный, вызвавший изумление у всех современников.

Несмотря на это свидетельство пылкой страсти, наивная девушка поначалу надеялась, что король станет благоразумнее в последние недели перед родами своей жены. Она не предполагала, что вскоре произойдет дипломатический инцидент, который окончательно сблизит их. Любовь часто приходила на помощь политике — на сей раз политика вознамерилась отдать долг любви…

В начале октября на лондонской улице эскорт испанского посла не пожелал уступить дорогу посланнику Людовика XIV. В последовавшей за этим стычке шестеро французов были убиты.

Узнав эту новость, король, полагавший, что Франции по праву принадлежит первенство во всем мире и при любых обстоятельствах, пришел в страшную ярость и за столом позволил себе несколько нелицеприятных слов по адресу испанского короля, своего тестя.

Уязвленная Мария надулась, что совсем ее не красило, ибо подбородок у нее и без того был тяжеловат.

— Во всяком случае, — добавил король, — я запрещаю вам сноситься с Мадридом.

Королева стала возражать, затем начала защищать отца: в результате супруги поссорились, что позволило королю целиком посвятить себя любовнице. Такой возможности он не мог упустить. И Луиза, которой казалось, что она может вернуться на истинный путь, теперь проводила с ним почти каждую ночь, испытывая в его объятиях и несказанное наслаждение, и сильнейшие угрызения совести…

Согласно этикету того времени любовники не должны были запираться, дабы ни у кого не возникло дурных подозрений. Но им можно было никого не опасаться, ибо «они были защищены от непрошеного вторжения столь же надежно, как если бы на двери был наложен железный засов».

Первого ноября королева произвела на свет сына, которого назвали Людовиком. Это счастливое событие на время сблизило коронованных супругов. Однако едва дофин получил крещение, как монарх снова вернулся в постель мадемуазель де Лавальер. На этом ложе, согретой грелкою, фаворитка познавала радости, утолявшие томление тела, но одновременно вносившие смятение в душу…

Тайным свиданиям оказывала всяческое содействие подруга Луизы мадемуазель д'Артиньи, молодая бесстыдница, которая не отказывала себе в удовольствии подглядывать за любовниками [45].

Когда король возвращался в Лувр, фаворитка запиралась в своей комнате с другой фрейлиной, посвященной в тайну, мадемуазель де Монтале, и, краснея, делилась с ней некоторыми подробностями своей нежной дружбы с королем. В свою очередь, мадемуазель де Монтале посвящала ее в детали романа Мадам с графом де Гишем. Тема адюльтера была настолько захватывающей, что за болтовней обе девушки часто не замечали, как наступает рассвет, потому что они взяли за обыкновение ложиться в одну кровать…

Однажды король спросил Луизу о любовных похождениях Генриетты. Фаворитка, обещавшая подруге хранить тайну, отказалась отвечать. Людовик XIV удалился в сильном раздражении, хлопнув дверью и оставив в спальне рыдающую Луизу.

Между тем при самом начале своей связи любовники договорились, что «если им доведется поссориться, то ни один из них не ляжет спать, не написав письма и не сделав попытки к примирению».

Поэтому Луиза с нетерпением ждала вестника, который постучится к ней в дверь. Так прошла ночь. На рассвете ей пришлось признать очевидное: король не простил обиды. Тогда, придя в полное отчаяние, она решилась на необыкновенный поступок. Завернувшись в старый плащ, она покинула Тюильри и побежала в монастырь Шайо.

Увидев ее расстроенное лицо и распущенные волосы, настоятельница догадалась, что речь идет о какой-то сердечной драме, и попросила остаться пока в прихожей. Луиза, сломленная бессонной ночью, притулилась в углу на полу и принялась тихонько плакать.

Несколько часов спустя Людовик XIV принимал в Лувре Кристобаля Гавириа, испанского посла. О бегстве Луизы король не подозревал. В зале толпилось множество придворных. Внезапно из одной группы послышались какие-то невнятные восклицания, а затем раздался громкий голос герцога де Сент-Эньяна:

— Как? Лавальер у монахинь?

«В этот момент, — говорит Бюсси-Рабютен, — король, расслышавший только имя, повернулся в сильном волнении и спросил:

— Что такое с Лавальер?

Герцог объяснил ему, что фаворитка укрылась а монастыре Шайо. К счастью, с послом уже успели проститься; ибо эта новость привела короля в такое смятение, что он мог бы забыть о приличиях. Приказав подать карету, он не стал дожидаться и вскочил на лошадь. Королева, присутствовавшая при этом, сказала, что он совершенно не владеет собой.

— Ах, мадам! — воскликнул он, разъяренный, словно молодой лев. — Пусть я не владею собой, но сумею владеть теми, кто бросает мне вызов.

С этими словами он вонзил шпоры и помчался галопом в Шайо. Приезд его всполошил весь монастырь. Одним прыжком он оказался в прихожей и обнаружил Луизу, по-прежнему распростертую на полу. Он с нежностью поднял ее.

— Ах, — произнес он, обливаясь слезами, — вы совсем не думаете о тех, кто вас любит!

«Она хотела ответить, — добавляет Бюсси-Рабютен, — но рыдания помешали ей. Он стал умолять ее покинуть монастырь. Она долго отказывалась, ссылаясь на дурное обращение с ней со стороны Мадам». Наконец она согласилась уйти вместе е королем. Монашенки, толпившиеся у порога, дружно достали носовые платки.

— Клянусь честью, — тихонько сказал Роклор, сопровождавший короля, — на эти заплаканные лица невозможно смотреть без смеха…

Осторожные друзья посоветовали ему замолчать.

Людовик привез Луизу в Тюильри в своей карете и прилюдно ее поцеловал, так что все свидетели этой сцены пришли в изумление… Они были детьми великого века и утеряли молодецкую удаль своих отцов: их приводило в ужас то, над чем хохотали бы сорок лет назад, во времена короля-повесы.

Дойдя до покоев Мадам, Людовик XIV «стал подниматься очень медленно, не желая показать, что плакал» 1. Затем он начал просить за Луизу и добился — не без труда — согласия Генриетты оставить ее при себе… Величайший король Европы превратился в униженного ходатая, озабоченного только тем, чтобы мадемуазель де Лавальер не проливала больше слез.

Вечерам Людовик посетил Луизу и преподнес ей «меру вкусного овса». Увы! Чем большее она получала наслаждение, тем сильнее мучилась угрызениями совести. «И томные вздохи смешивались с искренними сетованиями…»

На следующий день весь Париж с жаром обсуждал приключение в Шайо. Поведение короля шокировало многих. По общему мнению, Его величеством были явлены непростительное пренебрежение по отношению к королеве и крайнее легкомыслие в тот момент, когда в Париже находился испанский посол.

Два дня спустя на кафедру королевской часовни поднялся аббат, недавно прибывший из Меца, и обратился к монарху с невероятным по смелости увещеванием. Гневно возвысив голос «против ложных любезностей и трепетных желаний, получивших название пороков честного человека», он в заключение произнес:

— Вот где божественное слово должно обрести спасительную ярость: да сокрушатся им все идолы, да опрокинутся все алтари, на коих приносятся жертвы обожаемому созданию.

Мадемуазель де Лавальер вздрогнула, а Мария насторожилась.

Свою первую проповедь перед лицом короля произносил Боссюэ…





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх