ВО ФРАНЦИИ ТРИ КОРОЛЕВЫ

Изобилие благ порой приносит вред…

(Народная мудрость)

10 августа 1667 года, когда двор уже вернулся в Компьен, Людовик XIV «встал лагерем перед Лиллем, который очень желал захватить».

Несмотря на неизбежные мелкие стычки и соответственно некоторое количество убитых, осада была выдержана в тонах самой изысканной любезности, от которой мы, увы! совершенно отвыкли… Начать с того, что губернатор г-н де Брюэ «прислал гонца с просьбой извинить его за намерение защищать город до последнего». Затем он пожелал узнать, где находится командный пункт, дабы не нанести Его величеству оскорбления нечаянным пушечным выстрелом.

— Мой командный пункт повсюду! — ответил Людовик XIV.

Наконец г-н де Брюэ предоставил своему обидчику все, что необходимо в походной жизни: в частности, каждое утро он присылал лед для охлаждения вина [57]. Однажды король подозвал к себе дворянина, выполнявшего это почетное поручение:

— Попросите г-на губернатора давать мне больше льда, потому что очень жарко.

— Сир, — ответил испанец с полной серьезностью, — он бережет лед, потому что надеется на долгую осаду и опасается, что Вашему величеству его запасов может не хватить.

Невозможно было бы изъясниться с большей галантностью и большим достоинством.

Король улыбнулся, а испанский дворянин, поклонившись, хотел уже удалиться, когда граф де Шаро крикнул ему:

— Передайте г-ну де Брюэ, чтобы он не вел себя подобно губернатору Дуэ, который сдался самым трусливым образом.

— Вы сошли с ума, Шаро? — воскликнул король.

— Нет, сир, просто граф де Брюэ мой кузен…

Вот таким манером велись военные действия в 1667 году.

Время от времени превратности войны заставляли противников стрелять друг в друга, по это делалось с величайшей вежливостью и «как бы против воли»; жертвы же этих столкновений отправлялись в мир иной «без всякой досады»… Эта необыкновенная осада длилась девятнадцать дней, а затем Лилль капитулировал. Испанцы без боя отошли к Брюсселю и Монсу.

Король, весьма гордый собой, покинул поле сражения и отправился в Компьен, где мадам де Монтеспан увлекла его в постель, дабы доказать, что умеет должным образом выразить свое восхищение победителю…

Затем он вернулся в Сен-Жермен с королевой и придворными дамами, тогда как Луиза де Лавальер, удрученная больше, чем когда-либо, укрылась в уединенном доме, чтобы произвести на свет четвертого королевского бастарда…

3 октября она родила сына, которого тут же унесли. Ему предстояло получить имя графа де Вермандуа.

Это событие несколько сблизило короля с нежной Лавальер, и встревоженная Монтеспан поспешила к Вуазен. Та вручила ей пакет с «любовным порошком» из обугленных и растолченных костей жабы, зубов крота, человеческих ногтей, шпанской мушки, крови летучих мышей, сухих слив и железной пудры.

В тот же вечер ни о чем не подозревавший король Франции проглотил это отвратительное зелье вместе с супом [58].

Однако в силе колдовских чар усомниться было трудно, поскольку король почти сразу забросил Луизу де Лавальер, вернувшись в объятия мадам де Монтеспан.

В начале июля 1668 года Людовик XIV, влюбленный более, чем когда-либо, решил устроить празднество в честь новой любовницы, которое должно было продлиться семь дней и пышностью превзойти предшествующие увеселения.

Однако за две недели до начала торжеств в Париж прибыл человек с мрачным взором, пребывавший вдали от двора благодаря предусмотрительности короля. Это был г-н де Монтеспан.

Славный маркиз, которому Лувуа, по приказанию Людовика XIV, дал очень хорошую должность в Руссильоне, явился в Париж, никого не предупредив, чтобы доставить удовольствие милой женушке. Далекий от всяких подозрений, он поначалу совершенно не понимал язвительных намеков, которыми встретил его двор. Итак, он отправился на версальские торжества без задней мысли и 19 июля, сидя рядом с Франсуазой, аплодировал даже громче, чем другие, наслаждаясь комедией Мольера с очень забавным сюжетом. Пьеса называлась «Жорж Данден, или Одураченный муж»…

Увы! Через несколько дней это доброе расположение духа исчезло без следа. Маркиз начал замечать, что супруга его излишне развязно держит себя с королем; затем он обратил внимание на льстивую угодливость куртизанов по отношению к Франсуазе, что было весьма странным для простой фрейлины королевы. Его подозрения превратились в уверенность, когда он вырвал признание у некоторых своих друзей.

Будучи сангвиником, он не последовал примеру тех дворян, которые покорно мирились с изменой жен, привлекших внимание короля. Придя в неистовую ярость, он ворвался в спальню преступницы, устроил ужасающую сцену, стал кричать на нее и осыпать оскорблениями, надавал пощечин и даже позволил себе нелестным образом отозваться о монархе. Маркиза в смятении и страхе воспользовалась минутой затишья, чтобы покинуть семейный очаг и укрыться в покоях мадам де Монтозье.

Тогда г-н де Монтеспан принялся обличать неверную супругу при дворе, но достиг только того, что поведение его сочли более чем странным, а характер — невыносимым. Послушаем, например, мадемуазель де Монпансье:

«Г-н де Монтеспан, человек экстравагантный и чрезмерно обидчивый, словно сорвался с цепи, узнав о чувствах короля к его жене; он переходил из дома в дом со своими смехотворными жалобами. Когда он вознамерился читать нотации в Сен-Жермене, мадам де Монтеспан пришла в отчаяние. Он часто приходил ко мне. Он мой родственник, и я его журила. Однажды он навестил меня и прочел речь, с которой хотел обратиться к королю: там было множество цитат из Святого писания, намеки на царя Давида и прочее, а в конце он требовал вернуть жену и угрожал судом Господним. Я сказала ему: „Вы сошли с ума. Никто не поверит, что вы сами написали эту речь, и обвинять станут архиепископа Санского, вашего дядю, который враждует с мадам де Монтеспан“.

Из уважения к этому прелату г-н де Монтеспан отказался от своего намерения.

На следующий день старшая мадемуазель отправилась в Сен-Жермен. Она нашла Франсуазу в сильном расстройстве и раздражении.

— Мой муж здесь и ведет себя самым скандальным образом, — сказала фаворитка. — Мне стыдно, что он развлекает толпу на пару с моим попугаем.

Затем герцогиня направилась к мадам де Монтозье и застала ее дрожащей от ярости.

— Только что сюда ворвался, словно безумный, г-н де Монтеспан, наговорил мне гадостей про свою жену и вел себя с невообразимой дерзостью. Я благодарю Бога, что со мной находились только мои женщины. Если бы здесь был кто-нибудь, его просто выкинули бы в окно.

[59]

Но г-н де Монтеспан не ограничился одними гневными словами. Сен-Симон сообщает нам, что ему приняло в голову заразиться дурной болезнью, чтобы передать ее королю через жену. Этот план потерпел неудачу, поскольку маркиза отказалась исполнять супружеские обязанности, и несчастный остался, как говорится, при своих…

Тогда он оделся в черное с ног до головы и пришел к королю за разрешением покинуть столицу. Монарх удивился:

— По ком вы носите траур, господин де Монтеспан?

— По моей жене, сир!

Подобные выходки становились невыносимыми. 30 сентября Людовик XIV приказал отправить мужа своей любовницы в тюрьму Фор-л'Этек.

Этот арест, говорит Сен-Симон, вызвал «угрожающий ропот и наполнил ужасом сердца всей нации». Через неделю Людовик XIV, несколько пристыженный, отдал распоряжение выпустить маркиза на свободу, а сам бросился в Шамбор, в надежде, что «обширный парк, обнесенный стеной, оградит его от встречи с одержимым человеком».

При выходе из тюрьмы г-н де Монтеснан получил следующее распоряжение:

«Именем короля,

Его величество, выражая крайнее неудовольствие поведением сера де Монтеспана, приказывает начальнику королевской стражи города Парижа сразу же после того, как означенный сер маркиз будет выпушен на свободу по приказу Его величества из тюрьмы Фор-л'Эвек, где он содержался в заключении, вручить ему уведомление покинуть Париж в течение двадцати четырех часов и немедленно отправиться в земли, принадлежащие серу маркизу д'Антену, его отцу, расположенные в Гиени, и оставаться там вплоть до нового распоряжения, в силу запрета Его величества удаляться от этих мест под страхом кары за ослушание».

Тогда г-н де Монтеспан уехал.

* * *

Получил ли он, как утверждают некоторые историки, кругленькую сумму за ущерб, нанесенный его чести? Зная характер маркиза, в это трудно поверить, и никаких доказательств подобной сделки не существуем Сен-Симон, мимо которого не проходила ни одна сплетня, не говорит об этом даже в форме предположения, а в королевском казначействе, где тщательно сохранялись все расписки за деньги, выплаченные частным лицам, не осталось ни малейших следов автографа обманутого мужа…

Все это, по-видимому, не более чем домыслы и легенды: маркиз удалился в свою родную Гиень с тяжелым сердцем, но с пустыми руками.

В начале ноября 1668 года он уже был в Бонфоне. Сразу же по приезде собрав родственников, друзей и слуг, он объявил им о «кончине» своей жены, после чего потребовал от священника отслужить «погребальную мессу» по живой женщине, навеки для него умершей. На следующий день в замке состоялось необычное богослужение. Окружив пустой гроб под черным покрывалом, певчие несли зажженные свечи с пением De Profundis. Сзади шел маркиз де Монтеспан с двумя детьми, подаренными ему супругой…

Перед тем как войти в часовню, он приказал отворить настежь главные врата. Когда же люди стали выражать удивление перед этим странным новшеством, он громко возгласил:

— Мои рога так велики, что я не пройду через боковые двери!

Наконец гроб был опущен в землю: на могильном камне было выбито имя мадам де Монтеспан.

Новость об этом вскоре достигла Версаля и не доставила большого удовольствия фаворитке…

Поскольку смешные претензии г-на де Монтеспана едва не всполошили все королевство, Людовик XIV решил придать своим любовницам официальный статус, дабы продемонстрировать величественную непринужденность и пренебрежение ко всякого рода моралистам. Итак, в начале 1669 года он поместил Луизу и Франсуазу в смежных покоях в Сен-Жермене…

Сверх того, он потребовал, чтобы обе женщины, поддерживали видимость дружеских отношений. Отныне все видели, как они играют в карты, обедают за одним столом и прогуливаются рука об руку по парку, оживленно и любезно беседуя.

Король же безмолвно ждал, как отреагирует на это двор. И вскоре появились куплеты, весьма непочтительные по отношению к фавориткам, но сдержанные в том, что касалось короля. Людовик XIV понял, что партию можно считать выигранной. Каждый вечер он со спокойной душой отправлялся к своим возлюбленным и находил в этом все большее удовольствие.

«Тогда это называли „визитом к дамам“, — говорит мадемуазель де Монпансье: — Сначала король входил в комнату Луизы и в соответствии с настроением либо укладывался в постель вместе с ней, либо следовал дальше к Франсуазе.

Разумеется, предпочтение почти всегда отдавалось мадам де Монтеспан. Та не скрывала своего восторга. Ей очень нравилось «обращение» короля, и она, конечно же, нуждалась в особо бережном отношении после грубых выходок мужа. Людовик XIV ласкал ее со знанием дела, поскольку читал, Амбруаза Паре, который утверждал, что «не должно сеятелю вторгаться в поле человеческой плоти с наскоку.

Зато после этого можно было действовать с отвагой мужа и короля.

Такой подход не мог не принести плодов. В конце марта 1669 года мадам де Монтеспан произвела на свет восхитительную девочку.

Зная, что г-н де Монтеспан имеет полное право забрать ребенка, король стал тут же подыскивать надежную и скромную воспитательницу. Франсуаза подсказала ему кандидатуру, идеально соответствующую требованиям. Эту даму звали Франсуаза д'Обинье: она жила одна после смерти своего мужа, знаменитого поэта Скаррона [60]

Вдове намекнули, и она согласилась. Ребенок был немедленно передан в ее руки, и она тут же сняла дом с садом в пригороде Сен-Жермен, дабы взращивать там королевское дитя вдали от любопытных взглядов, в компании лишь нескольких слуг, но крики новорожденной все-таки дошли до ушей прохожих, и, как говорит Лафон д'Оссон, «в Париже стали поговаривать, что мадам Скаррон затворилась здесь либо от великого раскаяния, либо для великого предприятия».

К ней стали являться с неожиданными визитами и «заметили, что она краснеет. Тогда она решилась на необычную меру: „чтобы не заливаться краской, приказала отворять себе кровь“.

Но это ни к чему не привело. «В самом деле, — объясняет Лафон д'Оссон с полной серьезностью, — причиной внезапных волнений была чувствительность ее натуры, а не излишнее изобилие крови в венах. Изнемогая от слабости, она заполняла кровью целые лохани, но все равно краснела до ушей, стоило кому-нибудь застать ее врасплох или взглянуть вопросительно».

Короче говоря, скоро все поняли, чем занимается мадам Скаррон, и лишь королева по-прежнему не подозревала, что в мире существуют, помимо монсеньера дофина, и другие принцы.

В то время как мадам Скаррон успешно исполняла роль кормилицы без молока, в Сен-Жермен-ан-Ле продолжалась совместная жизнь обеих фавориток, которую несколько омрачал лишь злобный характер Франсуазы. «Маркиза де Монтеспан, — пишет мадам де Кайлюс, — злоупотребляла своим преимуществом, стараясь превратить мадемуазель де Лавальер в камеристку: Она небес превознося ловкость соперницы, она утверждала, что может вверить себя лишь в эти руки. Мадемуазель де Лавальер принималась за дело с рвением горничной, вся жизнь которой зависит от расположения хозяйки.

Сколько же унижений и насмешек пришлось ей вынести, пока она оставалась при дворе, можно сказать, в свите новой фаворитки».

Король, который все больше и больше привязывался к пылкой маркизе, также проявлял жестокость к бедной Луизе: «Когда он возвращался с охоты, — рассказывает аббат де Шуази, — то снимал сапоги, менял одежду и пудрился у мадемуазель де Лавальер: затем, даже не поговорив с ней, переходил в апартаменты мадам де Монтеспан, где оставался на весь вечер». Если верить принцессе Пфальцской, то порой он позволял себе совсем некрасивые вещи: «Мадам де Монтеспан смеялась в глаза над мадемуазель де Лавальер, относилась к ней очень плохо и склоняла к тому же короля. Его холодностъ и ирония доходили до оскорблений. Проходя через комнату Лавальер к Монтеспан и подстрекаемый последней, он брал свою собачку, прелестного спаниеля по кличке Малис, и бросал его герцогине со словами:

«Вот вам компания, мадам, на сегодняшний вечер! С вас и этого достаточно».

Для бедняжки и без того было тяжким испытанием видеть, что он появляется в ее комнате, лишь проходя в другую.

Мадам де Монтеспан была так обласкана королем, что 31 марта 1570 года родила второго ребенка — будущего герцога Мэнского. На сей раз ребенок появился за свет в Сен-Жермене, «в дамских покоях», и мадам Скаррон, которую король недолюбливал, не посмела прийти туда. Но за нее все сделал Лозен. Он взял ребенка, завернул в собственный плащ, быстро прошел через покои королевы, пребывавшей в неведении, пересек парк и подошел к решетке, где ждала карета воспитательницы. Через два часа мальчик уже находился вместе со своей сестрой.

* * *

Освободившись от забот, связанных с отцовством, Людовик XIV решил предпринять путешествие во Фландрию и взять с собой многочисленную свиту. По этому случаю было построено огромное сооружение на колесах, которое больше походило на передвижной гарем, нежели на карету, потому что он устроился там, в обществе королевы, мадемуазель де Лавальер и мадам де Монтеспан…

Сидя между этих двух женщин, Мария-Терезия напоминала человека, проглотившего аршин. Однако, будучи особой чрезвычайно воспитанной, она «стойко переносила боль» и время от времени любезно заговаривала со своими соперницами.

Но в Ландреси одно комичное происшествие привело ее в сильнейшее раздражение: река вышла из берегов, и двору пришлось остановиться на ночлег в хижине бедного крестьянина, где была только одна кровать. Слуги быстро застелили пол соломой и одеялами.

— Как? — воскликнула королева. — Мы ляжем здесь все вместе?

— Что тут такого? — ответил король. Затем он спокойно разделся, оставшись в ночной рубашке и колпаке.

Все последовали его примеру, и вскоре Месье, Мадам, мадемуазель де Монпансье, маркиза де Бетюн, герцогиня де Креки, мадам де Монтеспан, мадемуазель де Лавальер легли вповалку на полу, в то время как в соседнем хлеву потревоженные коровы принялись громко мычать.

Королева, поджав губы, забралась на кровать и бросила подозрительный взгляд на короля.

— Не задергивайте полог, — сказал он, смеясь, — и вы все увидите.

Затем он, в свою очередь, улегся между мадемуазель де Монпансье и Генриеттой Английской. Через час весь двор мирно спал в этом необыкновенном дортуаре, освещенном огнем деревенской печи…

Но уже на следующий день эта комичная ночь была забыта, ибо города, только что завоеванные Францией, восторженно встречали своего повелителя. Отовсюду слышались радостные крики, толпы людей бурно приветствовали королевскую карету, и добрые фламандцы с почтительным изумлением показывали друг другу Марию-Терезию, Франсуазу и Луизу.

— Это три французские королевы! — говорили они. И все восхищались мужской силой Людовика XIV.

Увы! Подобные сцены не могли привести в умиление парижан. Узнав, что король совершает прогулки в обществе жены и двух любовниц, народ пришел в негодование; когда двор вернулся в Сен-Жермен, перед дворцом состоялось несколько враждебных выступлений — вещь доселе невиданная и неслыханная!

Однажды какая-то женщина, потерявшая сына, который случайно погиб при строительстве Версаля, выскочила на дорогу перед королем и стала осыпать его оскорблениями, называя «королем-развратником».

«Монарх, — сообщает мемуарист, — не веря своим ушам, спросил, к нему ли она обращается, на что та ответила утвердительно и продолжала поношение».

Тогда несчастную схватили гвардейцы и препроводили ее в Птит-Мезон, где она была подвергнута публичной порке. Через некоторое время сослали на галеры, предварительно вырвав язык, мужчину, который во все слышание заявил, что королевством правит «охотник за п…».

Эти жестокости только увеличили ярость народа, который, потеряв уважение к суверену, на короткое мгновение проникся идеями, чей расцвет наступит лишь через сто двадцать лет…





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх