СТРАННЫЕ ВКУСЫ СТАРШЕГО ДОФИНА

Он так и остался ребенком.

(Пьер Буазар)

Майским утром 1691 года Версаль был потрясен неожиданным происшествием.

Около десяти часов лакей, гулявший по саду, вдруг услышал во дворце необычный шум. Устремившись туда, он увидел, как двое крепких мужчин безбоязненно выкидывали мебель из окон апартаментов, принадлежавших мадам де Монтеспан.

— Вы сошли с ума? — воскликнул потрясенный слуга.

— Нам приказано, — отвечали два чужака. И тут же швырнули роскошный шкаф на обломки восхитительных кресел. Испуганный лакей побежал за подмогой, и вскоре все во дворце узнали, что мадам де Монтеспан переезжает весьма странным образом.

Отовсюду сбежались придворные, с восторгом предвкушая скандал. Однако раньше всех подоспели гвардейцы. Встав под окнами, они стали кричать рабочим, чтобы те немедленно прекратили калечить мебель. В этот момент появился герцог Мэнский:

— Это я распорядился, — сказал он. Сей молодой человек двадцати одного года от роду был сыном мадам де Монтеспан от короля. Возросший под крылом мадам де Ментенон, он с обожанием отиосился к бывшей воспитательнице; мать же свою искренне презирал.

Естественно, супруга короля использовала его в той глухой борьбе, которую вела с бывшей фавориткой. А та, устав от унижений и завуалированных оскорблений, исходивших от кроткой мадам де Ментенон, в минуту раздражения заявила Людовику XIV, что собирается удалиться в монастырь Сен-Жозеф.

Король, подстрекаемый женой, немедленно дал согласие и принял решение передать ее апартаменты герцогу Мэнскому.

Этот превосходный молодой человек не стал ждать ни секунды. Устремившись к матери, он без излишних церемоний передал ей приказ короля [Ср. у Сен-Симона: «Он действовал заодно с епископом Мо, чтобы ускорить отъезд мадам де Монтеспан. Он хвастался, что сам пришел торопить ее и убеждал навсегда оставить двор. Он с величайшей охотой вызвался передать ей приказ короля и сделал это, не щадя ее. Тем самым он показал, что безгранично предан мадам де Ментенон».

Мадам Дюнуайе, в свою очередь, пишет: «У сына хватило жестокости объявить матери, что ей должно покинуть двор и освободить покои, которые он же и занял уже на следующий день герцог Мэнский немедленно отправил в Кланьи вещи матери, а мебель приказал выкинуть в окно мантилью, „потаскуха“ безмолвно наслаждалась триумфом…]. Поскольку мадам де Монтеспан притворилась, что не понимает, он призвал двоих слуг, дабы очистить помещение, отныне предназначенное ему самому.

«Переезд» начался тут же. Когда первые стулья полетели в окно, мадам де Монтеспан уложила свой жалкий багаж, села в карету и в слезах, почти тайком, оставила дворец, «где сверкала более чем королева…».

«Она вернулась в Париж, — сообщает невозмутимый Данжо в своем „Дневнике“, — и сказала, что вовсе не собирается покидать двор, что иногда будет встречаться с королем, что, по правде говоря, ее мебель перевезли с излишней поспешностью».

Мадам де Монтеспан могла сколько угодно скрывать свое поражение; у двора не осталось никаких сомнений, что царствование ее окончательно завершилось и что мадам де Ментенон одержала безогорочную победу.

Закрывшись в своей комнате, погрузившись в глубокое кресло с балдахином, закутавшись в шали, шарфы мантилью, «потаскуха» безмолвно наслаждалась триумфом.

Разумеется, она ничем не выдала радости и торжества.

Напротив. Когда несколько месяцев спустя аббатиса монастыря Фонтевро, где нашла убежище мадам де Монтеспан, отправила ей письмо с приветом от бывшей фаворитки, мадам де Ментенон отозвалась елейно-лицемерным посланием:

«Я счастлива получить весточку от мадам де Моитеспан. Я опасалась, что она неверно истолкует мои намерения. Ведает Господь, заслужила ли я подозрения. Мое сердце навеки с ней».

Сидя под балдахином из розового шелка, полу прикрыв черные блестящие глаза, супруга короля держала в руках все нити Версаля.

Однажды, в ходе совета, Людовик XIV сказал ей:

— Пап именуют Ваше святейшество; королей — Ваше величество, принцев — Ваша милость; а вас, мадам, надо было бы называть Ваша твердость.

Очень довольный своей шуткой, он отныне только так и обращался к ней. И можно представить себе, какое выражение появлялось на лицах у иностранных послов, когда король во время официальных приемов поворачивался к мадам де Ментенон со словами:

— Что скажет об этом Ваша твердость?

В конце 1691 года эта женщина, которая занималась решительно всем, постановила, что мадемуазель де Блуа, сестра ее любимого «ребенка», герцога Мэнского, должна выйти замуж за герцога Шартрского, сына Месье и принцессы Пфальцской.

Мадемуазель де Блуа было пятнадцать лет, герцогу Шартрскому — семнадцать.

Этот юноша, которому предстояло стать одним из величайших развратников нашей истории, уже начал свою блистательную карьеру. Правда, ему в этом оказал неоценимую помощь наставник — аббат Дюбуа. Вечером, завернувшись в плащ, достойный священнослужитель отправлялся на поиски молоденьких белошвеек, покладистых горничных или пухленьких прачек, чтобы отвести их в покои своего, ученика.

И юный герцог до рассвета исправно выполнял домашние задания, руководствуясь богатым жизненным опытом воспитателя.

«Уже в тринадцать лет мой сын стал мужчиной, — с гордостью писала Мадам, — его обучила одна знатная дама».

Речь шла о мадам де Вьевиль, чьи наставления не пропали втуне. В пятнадцать лет Филипп, желая поделиться накопленными познаниями с приближенными, заманил в свою спальню тринадцатилетнюю девочку Леонору, дочь привратника в Пале-Рояле. Увы! не овладев еще в должной мере наукой любви, «он излишне затянул момент наивысшего наслаждения, хотя ему следовало подумать о последствиях».

В результате Леонора забеременела.

Рассерженный привратник пришел жаловаться Мадам. Та, расхохотавшись, заявила, что счастлива: сын уже научился преподносить подарки девушкам.

Когда же отец Леоноры сделал попытку возмутиться, она наговорила ему таких вещей, что бедняга был совершенно оглушен. В качестве последнего аргумента он услышал от нее следующее: «если бы его дочь не давала другим надкусывать свой абрикос, то ничего бы и не случилось».

Привратник ушел в ужасе. Он и представить себе не мог, что принцесса способна изъясняться подобным образом.

Однако Мадам ни в чем не походила на обычных принцесс. Эта толстая баварка, дочь курфюрста Пфальцского, разительно отличалась от изящной Генриетты Английской, которую заменила в постели и в сердце Месье.

Свою собственную внешность она описывала с юмором: «Жир мой располагается не самым лучшим образом, что меня не красит. У меня, простите великодушно, задница устрашающих размеров, огромные бедра и плечи, обвислое брюхо, плоские шея и грудь; говоря по правде, я безобразна, но, по счастью, меня это совершенно не волнует…»

А в заключение она добавляет: «Я квадратная, как игральная кость…»

У этой женщины не только бицепсы были, как у грузчика, — она и выражалась соответствующим образом, и король несколько раз делал ей замечания по поводу излишне вольных словечек. Сохранилось любопытное письмо, где она жалуется на «головомойку», полученную от Людовика XIV.

Вот оно:

«Король прислал своего исповедника к моему и закатил мне сегодня утром жуткую головомойку, упрекая в трех прегрешениях. Во-первых, я несдержанна на язык и посмела сказать Монсеньеру дофину, что у него „ни кожи, ни рожи“. Во-вторых, я позволяю своим фрейлинам заводить ухажеров; в-третьих, я шутила с принцессой де Конти по поводу ее ухажеров, и эти три вещи так рассердили короля, что он запретил бы мне появляться при дворе, если бы я не была женой его брата. Я же отвечала: что касается Монсеньера дофина, то я и в самом деле ему это сказала, однако мне всегда казалось, что нет большого греха, если женщина не испытывает влечения к мужчине… А если я говорила откровенно об его… (следуют два слова, которые невозможно цитировать), то здесь вина короля, а вовсе не моя. Он сто раз повторял при мне, что в семейном кругу скрывать нечего. Если он больше так не думает, то надо было меня предупредить…»

Принцесса Пфальцская не только изъяснялась как кучер и писала непристойные письма, но и вела себя чрезвычайно неприлично. Так, она любила принимать друзей, сидя на стульчаке, и вести с ними разговоры, сюжет которых несложно угадать; и в целом «она обожала непристойности, шокирующие общество, к чему, о частности, был очень чувствителен Людовик XIV».

Несмотря на столь вольные манеры, принцесса Пфальцская очень гордилась своим высоким положением и смотрела сверху вниз на прочих придворных. Когда она узнала, что король и мадам де Ментенон собираются женить герцога Шартрского на мадемуазель де Блуа, то впала в ярость и заявила:

— Не желаю, чтобы мой сын вступал в брак с незаконной дочерью шлюхи…

И добавляла с чувством, отчего начинал гневно колыхться ее двойной подбородок:

— Конечно, подобное могла придумать только эта старая задница…

Она имела в виду мадам де Ментенон.

В своем раздражении баварка «надавала тумаков» Месье, который принял предложение короля, а официальное объявление о помолвке завершилось грандиозным скандалом.

Послушаем Сен-Симона: «Ожидая окончания совета, все, как обычно, собрались на галерее, дабы затем сопровождать короля к мессе. Пришла туда и Мадам. Сын приблизился к ней, чтобы по заведенному порядку поцеловать ей руку. В этот момент Мадам вкатила ему такую звучную оплеуху, что было слышно в самых дальних концах, и это в присутствии всего двора! Несчастный принц не знал, куда деваться от стыда, а многочисленные зрители, среди которых был и я, застыли в величайшем изумлении…».

Еще бы!

Брак тем не менее состоялся 18 февраля 1692 года, и будущий регент вскоре убедился, что супруга совершенно не заслуживает полученной им пощечины.

Болезненно тщеславная, она не желала признавать, что была всего лишь незаконной дочерью короля, и, по забавному определению Сен-Симона, «вела себя, как принцесса крови, даже на стульчике».

Сверх того, она отличалась необыкновенной леностью. «Она всему предпочитала постель и зеркало, — говорит Арсен Уссе, — целыми днями валяясь и прихорашиваясь. Это была самая высокомерная и самая вялая из женщин. Она вставала, чтобы пойти к мессе или навести красоту; затем снова ложилась на диван, откуда ничто не могло ее согнать, разве только наступал час, когда можно было отправляться спать».

Эта леность была столь велика, что герцогиня Шартрская опасалась пылкости мужа. Любовь ее утомляла. Когда вечером Филипп приходил к ней «с династическими намерениями», она отговаривалась головной болью и слабым голосом просила не беспокоить ее.

Молодой герцог, впрочем, не настаивал. Взяв шляпу и поклонившись жене, он отправлялся к какой-нибудь оперной певичке, чей пылкий темперамент более соответствовал его жажде наслаждений.

В течение некоторого времени он еще сохранял надежду, что герцогиня «обретет жар в нужном месте, а не только в голове», но вскоре ему пришлось смириться. Дочь мадам де Монтеспан не унаследовала от матери страстность и рвение в делах любви…

Отвратившись от семейного ложа из-за ленивой холодной женщины, Филипп быстро превратился в «коллекционера». Любые его прихоти немедленно исполнялись, и аббат Дюбуа вновь начал охотиться за молоденькими красавицами, обитающими в мансардах и на чердаках, и приводил их, дрожащих и испуганных, к своему любимому ученику, который мужал день ото дня.

Вскоре герцог превратился в образцового развратника. Став регентом, он превратит французский двор в настоящий вертеп, и его чудовищным оргиям будет дивиться вся Европа.

Эта распущенность, под знаком которой пройдет весь XVIII век и которая сильнейшим образом повлияет на политические, религиозные и философские воззрения предреволюционной эпохи, явилась на свет, будучи естественной реакцией на невыносимое лицемерие одного из самых ханжеских периодов нашей истории.

Под влиянием мадам де Ментенон, которая, сдвинув колени и поджав губы, продолжала дело по «очищению» нравов, Версаль превратился в такое скучное место, что, как тогда говорили, «даже кальвинисты завыли бы здесь от тоски»…

При дворе были запрещены все игривые выражения, мужчины и женщины более не смели вступать в откровенные объяснения друг с другом, а красотки, сжигаемые внутренним огнем, вынуждены были прятать томление под маской благочестия.

Это было царство святош.

Разумеется, манера одеваться также изменилась, и костюмы стали чрезвычайно благопристойными. Декольте были изгнаны с позором. Чтобы укротить женщин, не отказавшихся от демонстрации своих прелестей, славный аббат Буало издал труд, озаглавленный «О злостном оголении плечей», из которого мы приведем весьма характерный отрывок: «Нельзя сравнивать открытое лицо с оголенной грудью. Мы живем в естественном сообществе и вступаем в сношения друг с другом, узнать же человека можем только по лицу, а потому и возник среди мужчин и женщин обычай открывать лицо, хотя женщинам и в данном случае надо соблюдать большую осмотрительность, нежели мужчинам. Но к чему, скажите, дамам оголять горло и плечи, что может их к этому понудить, если только не имеют преступных намерений, зачем показывать то, что должно быть спрятано?»

Удручающая скука поразила Версаль, и молодые принцы объединились, чтобы бороться с той, кого принцесса Пфальцская с присущей ей любезностью именовала «старой потаскухой великого человека». Желая бросить вызов чрезмерной суровости и показному благочестию, утвердившимся под влиянием мадам де Ментенон, они стали устраивать невиданные ранее оргии.

На эти вечера приглашались девицы из всех слоев общества. Утром они покидали гостеприимные дома знатных кавалеров, обогатившись опытом…

Сверх того, остроумцы принялись втихомолку сочинять иронические куплеты о жене короля. Так, в декабре 1696 года несколько молодых людей, руководимых герцогиней Бурбонской, дочерью мадам де Монтеспан, написали огромный ноэль из ста семидесяти строф, предвещавший появление нынешних новогодних альманахов н ревю.

К яслям младенца Иисуса являлись поочередно все мало-мальски заметные персонажи двора. Наконец, под руку с мадам де Ментенон выходил Людовик Великий, уверявший, что «женитьба была наложена на него в виде епитимьи за грехи с Монтеспан».

Этот последний куплет имел громадный успех. Его со смехом повторял весь Париж, а «старая потаскуха» была глубоко уязвлена.

Король же не на шутку рассердился.

Впрочем, его ожидали куда более серьезные неприятности.

* * *

Старший дофин, единственный оставшийся в живых из детей, подаренных ему Марией-Терезией, уже давно вел безалаберную жизнь.

Этот тридцатипятилетний толстяк, потерявший в 1690 году свою супругу Марию-Анну Баварскую, краснел до ушей при виде любой хорошенькой женщины. Он унаследовал влюбчивость от отца и весьма часто обманывал несчастную дофину. Овдовев, он сделал любовницей мадам Резен, жену актера. «Это была толстая красивая женщина, — говорит Буа Журден, — с пухлой грудью и необыкновенно пышными бедрами; к этим прелестям принц был чрезвычайно чувствителен. Он воспылал к ней страстью, увидев, как она играет, и сделал ей ребенка, вероятно, по рассеянности, потому что, говорят, радостям зачатия предпочитал, со снисходительного разрешения любовницы, наслаждение ласкать ее прекрасную грудь [85].

На смену этой дородной даме пришла мадемуазель Морен, с которой в Нормандии случилось необычное происшествие. Однажды она гуляла по берегу моря, внезапный ураганный порыв ветра поднял ее в воздух, так что она пролетела примерно двести метров, прежде чем опуститься на землю.

В память об этом приключении дофин стал называть ее «ангелом», придворные же лукаво добавляли, что тогда «ей впервые удалось хоть немного приподняться над грязью».

В 1694 году любовницей наследника трона стала мадемуазель Эмилия Шуэн, фрейлина принцессы де Конти. Эта молодая особа привлекла внимание принца полнотой.

В самом деле, принцесса Пфальцская описывает ее следующим образом: «Она была мала ростом и уродлива. Но такой обширной груди, как у нее, никто никогда не видывал; это очень нравилось Монсеньеру, который любил звучно хлопать по ее сиськам».

Их связь вскоре стала официальной, и пошли разговоры, что наследный принц устраивает вместе с мадемуазель Шуэн в Медоне званые вечера, где «сцены похоти и разврата» намного превосходят то, что позволительно делать в приличном обществе…

Именно тогда в игру вступила мадам де Ментенон. Стараясь не показывать, как это важно для нее, и не позируя в роли снисходительной мачехи, она побудила дофина заключить тайный брак с мадемуазель Шуэн.

Это был изумительно ловкий ход: поставив пасынка в такое положение, какое занимал король, она приобретала союзника и почти сообщника. В самом деле, отныне он не стал бы противиться публичному признанию ее брака с Людовиком XIV…

Мадам де Ментенон все просчитывала заранее.

Узнав о предполагаемой женитьбе сына, монарх, не любивший мадемуазель Шуэн, был весьма недоволен, однако согласие дал, ибо, «возлюбив добродетель, с огорчением смотрел на шалости дофина»…

Таким образом, с 1697 по 1711 год (дата смерти наследного принца) во Франции король и дофин имели жен, с которыми вступили в тайный брак.

Надо ли говорить, что подобного не бывало никогда.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх