РЕГЕНТ УМИРАЕТ В ОБЪЯТИЯХ МАДАМ ДЕ ФАЛАРИ

Никогда не знаешь, чем закончится свидание…

(Марсель Прево)

В августе 1721 года регент вдруг заинтересовался прекрасной Адрианной Лекуврер и поручил кардиналу Дюбуа лично отправиться в дом актрисы на улице Маре, дабы известить ее о своем желании.

Прелат проявил чудеса изворотливости и такта. Но Адрианна была целомудренна и отказалась удовлетворить прихоть регента.

— Прошу передать мою бесконечную благодарность Его королевскому высочеству, — сказала она, — но я решила целиком посвятить себя искусству.

Раздосадованный кардинал прочитал ей небольшую проповедь, еще раз доказав, что не зря носит высокий церковный сан, и всячески убеждал непокорную вступить, наконец, на путь греха, присущий всему роду человеческому.

Адрнанна была доброй христианкой и заупрямилась. Тогда Дюбуа заговорил отеческим тоном, уверяя, что наслаждение с лихвой покроет небольшой ущерб, нанесенный добродетели, и что она, сверх того, свершит богоугодное дело…

— Регенту сейчас приходится очень тяжело, и вы одна можете даровать ему утешение, к которому он стремится…

Однако все эти льстивые слова пропали втуне. Адрианна не пожелала исполнить свой христианский долг, и кардиналу пришлось несолоно хлебавши возвращаться в Пале-Рояль, где его ожидали упреки в никчемности и бездарности.

Впрочем, Филипп быстро забыл неудачу с актрисой.

В то время он был целиком занят делом чрезвычайной важности, а именно бракосочетанием Людовика XV.

После провала заговора Селамара Испания присмирела и Филипп V дал согласие отказаться от услуг кардинала Альберони. Дружеские отношения следовало скрепить династическими браками, и регент вел переговоры о замужестве двух своих дочерей с испанскими принцами, а также о женитьбе двенадцатилетнего короля на инфанте.

В начале сентября 1721 года Филипп сообщил Людовику XV, что отныне он помолвлен с инфантой Анной-Марией-Викторией, которой было три с половиной года. Король, «пугавшийся неожиданностей», ничего не ответил. Регент, маршал де Вильруа и г-н де Фрейюс, расстроенные этим молчанием, попросили короля сказать хоть что-нибудь, поскольку его согласие было необходимо для продолжения переговоров. Несчастный мальчик, еще больше оробев, упорно не размыкал губ. Наконец Вильруа, не выдержав, наклонился к нему:

— Ну же, мой повелитель, соглашайтесь, дело того стоит!

Вжав голову в плечи и уткнувшись взглядом в носки туфель, Людовик XV еще в течение часа терзал безмолвием троих мужчин, которые уже и не знали, что обещать ему, лишь бы он дал согласие на брак с инфантой. Наконец король решился и с глазами, полными слез, произнес «да» «еле слышным голосом».

* * *

Будущая супруга короля прибыла в Париж 2 марта 1722 года… Людовик XV приехал встречать ее в Бур-ла-Рен и поцеловал в лоб, не сказав ни единого слова.

Все последующие дни, когда маленькая испанка бурно радовалась торжествам, устроенным в ее честь, король не раскрывал рта, чем приводил в отчаяние двор.

Однажды инфанта, которой уже исполнилось четыре года, объявила:

— Мой жених очень красивый, только он не разговаривает, как мои куклы.

Ввиду такого «затруднения» было решено в начале июня перебраться в Версаль, дабы к королю вернулись дар речи и умение улыбаться. Людовик XV обожал этот дворец, а потому пришел в полный восторг. 15-го он совершил торжественный въезд в свою загородную резиденцию.

На следующий день сюда привезли Марию-Анну-Викторию, и они заняли апартаменты, некогда отведенные для Людовика XIV и Марии-Терезии…

Двор же, не обращая никакого внимания на двух коронованных детей, ударился в неслыханный разгул. Если в Париже у этих мужчин и женщин еще оставалось какое-то подобие стыда, то буйно цветущая природа вызвала у них такой приступ эротической лихорадки, что они не смущались более ничем. Парочки бегали друг за другом вокруг фонтанов, а затем беззастенчиво совокуплялись прямо на лужайке…

Самой же распутной из всех дам была герцогиня де Рец (которая вследствие этого получила красноречивое прозвище «Мадам Воткни-Мне»).

Она обладала поразительно пылким темпераментом. Однажды вечером в ответ на упреки своего любовника Риона она ответила, «что он должен благодарить ее за снисходительное отношение, ибо она бережет его силы, потому что не может заснуть, если ей не сделают приятное восемь раз».

Она пряталась в голом виде за кустами и подзывала к себе молодых придворных, совершающих моцион. Поскольку она была очень хороша собой, на ее просьбы охотно откликались…

И вот настал день, когда она превзошла самое себя, ошеломив невероятной дерзостью даже самых отчаянных «висельников». Стало известно, «что она сделала попытку совратить короля и в этих целях залезла ему в самые интимные места» [106].

Ее дед маршал де Вильруа, бывший воспитателем Людовика XV, пришел в бешенство: усадив в карету, он отвез ее прямо в монастырь Пасси, откуда ей не суждено было выйти. Но маленького короля мадам де Рец перепугала до полусмерти, и с ним едва не случился нервный припадок. В самом деле, он отличался удивительной наивностью и чистотой. В этом все убедились год назад, когда у него наступил период полового созревания. Он был удручен первыми проявлениями своего мужского естества. И Матье Маре занес в свой дневник: «У короля приятное недомогание, которого ему прежде не доводилось испытывать: он стал мужчиной. Сам он подумал, что заболел, и доверился одному из камердинеров, а тот сказал ему, что это, напротив, свидетельствует о здоровье. Тогда он обратился к Марешалю, главному хирургу, но ему было сказано, что болезнь эта никому еще не нанесла ущерба и что в его возрасте все переживают подобное. Теперь это недомогание в шутку называют королевской болезнью…»

Это могло навеки отвратить его от женщин. Что, возможно, изменило бы весь ход нашей, истории…

Вскоре разразился еще один скандал — но несколько иного рода. Прекрасным июльским вечером герцог де Буфле, маркиз д'Аленкур, маркиз де Рамбюр и г-н де Мем прогуливались в парке. Было жарко, и «розовые кусты источали сладострастный аромат».

Нежное сердце г-на де Буфле не выдержало. Опьяненный прекрасной летней ночью, он попытался изнасиловать г-на де Рамбюра, который не понял его порыва. Тогда, рассказывает Матье Маре, «г-н д'Аленкур объявил, что должен постоять за честь семьи и сделать то, что не удалось его шурину Буфле. На сей раз Рамбюр не стал сопротивляться, и маркиз овладел им».

Естественно, уже на следующий день об этом происшествии стало известно всему двору. Возмущенный Вильруа получил от регента летр де каше для наказания виновных. Д'Аленкуру с молодой женой было предписано отправиться в Жуаньи, Буфле с супругой — в Пикардию, г-ну де Мему — в Лотарингию, а Рамбюра препроводили в Бастилию.

Стремительный отъезд всех этих мелодых господ очень удивил короля, и он потребовал от воспитателя объяснений. Крайне смущенный Вильруа ответил, что г-н де Буфле с друзьями «забавлялся порчей изгороди в саду».

Король счел объяснение удовлетворительным, а при дворе еще долго называли «вредителями изгородей» молодых люден с подозрительными наклонностями…

Пока Людовик XV рос, непостижимым образом сохраняя чистоту посреди всей этой грязи, регент, истощенный оргиями и развратом, слабел день ото дня.

«Хотя он был в цвете лет, — говорит Дюкло, — его пресытила жизнь, исполненная порока. По утрам он испытывал тяжкое похмелье после ночной попойки; постепенно он расходился, но прежней быстроты соображения лишился: равным образом, ему были теперь не под силу продолжительные занятия, а чтобы оживить его, требовались все более шумные развлечения. В Версале он томился: ему недоставало ужинов в Пале-Рояле, где собиралась живописная и разнородная компания. Он скучал по своей маленькой ложе в Опере, куда приглашал танцовщиц и певичек. Но, главное, он чувствовал себя глубоко изношенным и признавался, что перестал получать удовольствие от вина и что не способен уже доставлять наслаждение женщинам».

Последнее, впрочем, не вполне соответствовало действительности. Несмотря на свою очевидную и прогрессирующую немощь, Филипп Орлеанский по-прежнему оставался дамским угодником.

В конечном счете это будет стоить ему глаза. Однажды вечером, позволив себе «чрезмерную вольность» с маркизой д'Арпажон, он получил от молодой женщины удар каблуком в лицо.

На следующий день регент окривел.

Это досадное происшествие не отвратило его от «слабого пола». Напротив, он проявлял живейший интерес даже к веяниям моды. Послушаем Матье Маре: «Вот уже несколько дней раздаются жалобы, что женщины позволяют себе приходить в укороченных платьях даже в церковь. Регент же сказал, что, будь его воля, он бы это категорически запретил: потому что всю жизнь задирал дамам юбки и не желает, чтобы люди говорили, будто во времена своего правления он довел дело до того, что они сами стали заголяться».

25 октября в Реймсе состоялось коронование Людовика XV, и Филипп присутствовал на церемонии вместе с мадам Левек, заменившей на несколько дней в его постели мадам д'Аверн.

Надо признать, замена была не вполне равноценной.

Впрочем, царствование этой фаворитки также близилось к завершению. В ноябре месяце ей было приказано покинуть Версаль под предлогом, что «ее пребывание здесь нарушает приличия и может послужить дурным примером для короля». Регент отослал ее к г-ну доверну после семнадцати месяцев совместной жизни.

Правда, некоторые люди утверждали, будто регент износился настолько, что «бедняжке оставалось лишь пришивать пуговицы к рубашке»…

После исчезновения мадам д'Аверн Филипп Орлеанский стал любовником своей кузины, мадемуазель де Шароле; затем он заинтересовался знаменитой мадемуазель Аиссе.

Это была молодая красивая черкешенка, которую г-н де Ферьоль, французский посол в Константинополе, купил на невольничьем рынке за восемь тысяч франков, намереваясь сделать ее своей любовницей.

Когда его отозвали во Францию, он привез с собой юную Аиссе — ей было тогда восемнадцать лет — и попытался затащить в постель, но, если верить Сент-Беву, который защищает добрую память Аиссе с поразительной горячностью, потерпел полную неудачу.

Когда регент встретился с ней в одном из салонов, она была уже не угловатым подростком, а красивой женщиной двадцати пяти лет. Влюбившись в нее, он с обычной своей непринужденностью предложил ей пройтись в спальню.

Однако у бывшей рабыни оказалось больше гордости и достоинства, нежели у придворных дам: она ответила, что никогда не согласится стать его любовницей, а если он будет принуждать ее, то немедленно удалится в монастырь.

Несколько удивившись, регент не стал настаивать и несколько дней спустя обрел утешение с изумительно красивой мадемуазель Уэль, племянницей мадам де Сабран. Ей было семнадцать лет, она еще не знала мужчин, но, как говорили, «обладала огнем, пылавшим в нужном месте». Он же в свои сорок восемь лет превратился уже в полную развалину.

Девушка, весьма разочарованная вялостью утомленного жизнью любовника, вскоре вернулась к тетке. Тогда Филипп позвал к себе женщину, которую знавал еще в те времена, когда его любовницей была мадам де Парабер, — ее звали мадам де Фалари.

Это была изящная блондинка с голубыми глазами и пышными формами: про нее говорили, что «любовные утехи ей не в тягость». В возрасте двадцати пяти лет она имела множество любовников.

Когда стало известно, что она заняла место официальной фаворитки, появились куплеты, в которых высмеивались как необъятное лоно мадам де Фалари, так и мужское бессилие регента.

Возможно, она и в самом деле не получала от совместной жизни с Филиппом того удовлетворения, на которое надеялась, однако она его не бросила. Проникшись жалостью к этому помятому, изношенному, прогнившему насквозь человеку, с трудом ковылявшему от кресла до кресла, она превратилась в преданную сиделку и нежно ухаживала за ним, а по вечерам перед сном читала ему рыцарские романы или волшебные сказки…

Пора веселых ужинов Пале-Рояля давно прошла…

Иногда Филипп, очнувшись от тяжкой полудремы, проявлял интерес к нынешним похождениям своих бывших любовниц — и в его единственном глазу зажигался тогда веселый огонек. Он оживлялся, когда ему рассказывали пикантные подробности недавних скандалов, и радовался, узнавая, что многих дам «испортили» и что королевскому хирургу Ла Пейронни приходится заниматься в основном дурными болезнями.

Регентство завершалось в гнилости и мерзости самого отвратительного разврата.

* * *

8 декабря 1722 года в возрасте семидесяти одного года скончалась принцесса Пфальцская. Народ придумал ей жестокую эпитафию:

«Здесь покоится праздность, мать всех пороков».

Филипп был потрясен смертью матери и впал в полную прострацию. Когда 16 февраля 1723 года Людовик XV достиг совершеннолетия, это было встречено общим вздохом облегчения.

Регентство завершилось.

И тогда злосчастные герои этой грязной эпохи стали исчезать с такой быстротой, словно речь шла об актерах дурной комедии, которая наконец закончилась.

В начале лета слег, чтобы больше не подняться, кардинал Дюбуа. «У него было воспаление мочевого пузыря, следствие его распутства, и он втайне от всех приглашал к себе самых искусных врачей — не потому что стыдился своей болезни, а оттого, что, как и все министры, старался скрыть недомогание».

В августе наступило обострение, и было решено делать операцию. Ла Пейронни, принеся глубочайшие извинения кардиналу, который отвечал проклятиями, отрезал насквозь прогнившие гениталии.

На следующий день, 10 августа, Дюбуа умер без покаяния, лишившись, как говорит Матье Маре, «даже утешения забрать с собой в мир иной то, что ему отхватили начисто…»

С этого момента регент стал стремительно приближаться к своему концу. Ему угрожала апоплексия, поэтому врачи каждый день прибегали к кровопусканию.

2 декабря, отяжелевший, с побагровевшим лицом, он сидел в розовой гостиной в обществе мадам де Фалари. «Закрывшись с ней, он забавлялся в ожидании часа, когда надо будет работать с королем; молодая женщина, распустив белокурые волосы, положила голову на колени принцу, но тот внезапно тихо сказал:

— Друг мой, я немного устал, и в голове у меня тяжесть. Почитай мне какую-нибудь сказку, у тебя это так хорошо получается. У меня страшно ломит затылок» 2.

Герцогиня тогда села в кресло рядом со своим любовником. Внезапно герцог Орлеанский покачнулся и упал ей на руки. Увидев, что он потерял сознание, молодая женщина «с вполне понятным испугом принялась звать на помощь. Она кричала изо всех сил, но никто не откликался. Тогда, кое-как прислонив бедного принца к спинке кресла, она побежала в кабинет, затем в спальню, в прихожую, но никого не встретила и бросилась на галерею, а потом и во двор» [107].

На бегу она повторяла: «Иисус, Мария, сжальтесь надо мной». Наконец ей попался слуга, который и поднял тревогу во дворце. В кабинет, где лежал регент, ринулось множество людей. Один из камердинеров, уложив его на пол, попытался пустить ему кровь. В этот момент вошла мадам де Сабран. Злобная натура ее взяла верх над состраданием, и она закричала:

— Не надо делать кровопускание. Пусть эта дрянь о нем заботится!

Рыдающая мадам де Фалари проглотила оскорбление, а камердинер произвел операцию. Но все было тщетно. В семь часов вечера регент скончался, не приходя в сознание.

Потрясенная мадам де Фалари бежала в Париж [108].

Тело регента, замаранное развратом, претерпело поношение и после смерти. Вот как рассказывает об этом Барбье: «Ужасная и необыкновенная вещь случилась после кончины герцога Орлеанского. Как обычно, тело вскрыли, чтобы набальзамировать, а сердце захоронить в Валь-де-Грас. В это время в комнате находилась датская собака принца, которая внезапно, так что никто не успел вмешаться, схватила сердце и проглотила почти целиком. Судя по всему, это свершилось во исполнение какого-то проклятия, ибо пес этот всегда ел досыта и никогда ничего не брал без позволения. Об этом происшествии старались никому не рассказывать и скрывали его как могли, но все это истинная правда» [109].

* * *

Так ушел в небытие человек, чьи безбожие и беспутство, глубоко возмутив народ, поколебали устои монархии, ибо престиж ее оказался подорванным самым опасным образом. «Регентство представляет собой пролог революции, — написал один из историков, — оно уничтожило прошлое и посеяло зерна будущего».

Разумеется, женщины несут свою долю ответственности за это уничтожение.

Если Мария Манчини своей образованностью, Генриетта Английская своим политическим чутьем, Луиза де Лавальер изяществом, мадам де Монтеспан хитроумным коварством, мадемуазель де Фонтанж элегантностью, а мадам де Ментенон умом способствовали расцвету Великого века, то мадемуазель Демар, мадам д'Аверн, мадам де Тансен, мадам де Парабер и прочие излишне доступные и легкомысленные женщины своим развратным поведением произвели переворот в умах.

А вслед за ними явятся другие, не столь беззаботные, но столь же бесстыдные — и процесс разрушения обретет неудержимую силу. В царствование Людовика XV вся власть окажется в руках нескольких восхитительных женщин, но воспользуются они ею с удручающим легкомыслием.

И здесь остается только развести руками в изумлении: в течение целого тысячелетия женщины благодаря своему шарму, обаянию и красоте играли решающую роль в возведении и укреплении французского трона, и всего за семьдесят лет с помощью все тех же шарма, обаяния и красоты они добьются того, что здание французской монархии рухнет с оглушающим треском.





 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Добавить материал | Нашёл ошибку | Наверх